Весна пришла в Подсолнухи!

Весна пришла в Подсолнухи под весёлую капель, яркое солнце и лошадиное ржание. А также невероятные шум и гам. Филипп, ловивший последние крохи сна, был безжалостно вырван из морфеева царства, поставлен на ноги и отправлен за калитку, чтобы посмотреть на виновников беспорядка. Анника со дня на день должна была родить, поэтому большую часть времени проводила в доме. А все домашние хлопоты обрушились на дракона с домовым. Вчера допоздна придумывали малышу имя и … так и не придумали.

Максимилиан — длинно. Энджельберт — слишком вычурно. Ганс — как-то просто. Вольфганг — излишне музыкально. Арнольд. Арнольд — хм, заманчиво. Бонифаций. «Да что он на какого-то льва будет похож?!» – не выдержал Филипп. С тем и легли спать, чтобы утром начать заново решать эту проблему. «Хилдебрандт!» — напоследок выкрикнул Филипп и тут же притворился спящим. Кот принимал самое деятельное участие тем, что издавал противный мяв каждый раз, как звуки имени ему не нравились. Поэтому едва не попал под брошенный Анникой сабо и взял самоотвод.

Филипп, щурясь, вышел на крыльцо, зевая и почёсываясь, когда пласт снега, с самого утра томившийся на крыше, коварно съехал прямо за ворот его рубашки:

— Уа-а-а! – пронеслось над крышами петушиным криком. Содрогаясь в припадке болезни святого Витта[1], дракон выковыривал истекающие водой пригоршни снега. Тем временем небольшая процессия дворян, ехавшая в это время через Подсолнухи, остановилась. Все они оказались невольными свидетелями этакой «катастрофы». Чем и не преминули воспользоваться, смеясь до упаду. Дракон на миг прекратил извлекать снег и с прищуром воззрился на процессию. «Не местные, — сходу определил он. – Городские, что ли?!» Особенно ему не понравился паренёк в сутане семинариста, что заливисто хохотал, без стеснения показывая в его сторону пальцем.

По-первости Филипп не собирался обращать внимания на обидный смех, всё-таки беседы с пастором о всепрощении не прошли даром, но, когда он расслышал фразу, явно направленную в его адрес — «тупая деревенщина», кровь дракона взыграла. Спустя миг перед воротами стоял огнедышащий дракон, загребая лапой землю, словно бык. Половина дворян сразу попадала в подтаявший снег, стремясь превзойти других в ползании на скорость, вторая половина пришпорила лошадей, хотя бедных животин не было нужды уговаривать — неслись сами. На месте остался лишь молодой священник, что прыгающими губами пытался произнести молитву. Однако под пристальным взглядом драконьих глаз сделать это было нелегко:

— Laus cantici David Qui habitat in adiutorio Altissimi in protectione Dei caeli commorabitur

Dicet Domino susceptor meus es tu et refugium meum Deus meus sperabo in eum

Quoniam ipse liberabit me de laqueo venantium et a verbo aspero

Scapulis suis obumbrabit te et sub pinnis eius sperabis….[2]

 

Филипп не смог отказать себе в удовольствии подойти ближе и плотоядно облизнуться. Мальчишка зашатался и брякнулся в обморок. Похихикав, дракон вновь стал человеком и тут же встретился с осуждающим взглядом пастора. Тот на удивление тихо подошёл посреди всего этого безобразия:

— Что ж ты творишь, аспид ты пучеглазый?! – вздохнул он, пытаясь поставить на ноги мальчишку в сутане. Но тот, театрально закатывая глаза, валился как куль с мукой обратно на уже порядком утрамбованный снег. – Мальчонку вон совсем замучил.

— Кто?! Я?! – дракон едва не плакал от обиды. – Если хотите знать, они первые начали надо мной смеяться! Да еще обидно так!

— Будет тебе, Филипп, слёзы лить, эвон уже Анника смотрит, а ей волноваться ни к чему. Помоги-ка мне лучше паренька до кирхи донести, авось в доме Божьем быстрей очухается.

Согласно кивнув, Филипп одним рывком вздёрнул мальца на ноги и как тот рекомый куль забросил на плечо.

— Это мне на практику прислали из самого Магдебурга.

— Что за практика? – насторожился дракон. – Вы еще ого-го!

Дракон от избытка чувств потряс кулаком, но пастора это заявление всё равно не приободрило, хотя было видно, что старику эти слова приятны.

— Ого-го я был, когда ты еще невинных дев пачками ел, язычник! — по привычке огрызнулся старик, но тут же ласково потрепал плечо Филиппа. – Одна радость — деток твоих крещу.

— Деток?! – насторожился дракон. – Не детку?

Пастор в ответ лишь развёл руками: — Всё в руках Его, Филипп. Но сдаётся мне, повитухи не ошибаются.

— Не ошибаются, – словно попугай повторил дракон, сбрасывая в снег перед кирхой пригревшегося семинариста. Тот пискнул и открыл глаза:

— А-а-а! – понесся над Подсолнухами отчаянный вопль. – Пресвятая Богородица! Заступница наша, — заблажил юнец. – Спаси нас от силы адской, от …

Что там хотел еще сказать практикант, осталось неизвестным, так как подзатыльник, выданный ему пастором, вмиг отрезвил беднягу.

— Хватит блажить, сын мой! – менторским тоном, как мог делать только он один, произнёс пастор. – Успеешь еще потревожить Богородицу своими воплями. А  впредь тебе будет наука не насмехаться над незнакомцами, а то, не ровен час, и схарчат оголтелые язычники.

На юнца было жалко смотреть. Словно собачонка побитая, он мялся, пытаясь что-то сказать, но поднимал глаза на Филиппа и тут же опускал их долу. Дракона это всё забавляло, и он произнёс:

— Ладно, не переживай, малец, жрать я тебя не буду. Сегодня. Муа-ха-ха! – Издавая злобный смех, он удалился.

Анника на удивление не разделила его весёлого настроения и нахмурила брови:

— Не знаю, Филипп, — произнесла она, задумавшись. – Не нравится мне эта история с дворянами. Мы-то, простые селяне, знаем, что добра от них ждать не приходится. Злопамятные они все как один. Еще смотри, чтоб не вернулись с подмогой. Мы-то с тобой отобьёмся, а остальные? Будем надеяться, что они были слишком напуганы, чтобы возвращаться обратно.

 

 

***

— Я же говорила, — печально улыбаясь, произнесла Анника, придерживая живот, словно оберегая еще не родившихся чад от всех опасностей в мире, – что они вернутся.

В это время за окном на холёных откормленных конях гарцевала вся вчерашняя братия. Минус семинарист, плюс двадцать громил в рыцарских доспехах. Местные, охочие до дармовых зрелищ, уже занимали места на заборах и крышах сараюшек. Вытаскивали приготовленные на такой случай орешки и свежую выпечку. Дракон радостно осклабился. Развлечений в Подсолнухах не то, чтобы не было, но в драку с Филиппом местные лезть наотрез отказывались. Печальный опыт первого знакомства сделал своё дело, а последнее приключение было уже давно. К тому же он не понимал, почему Анника расстроилась этому факту, но списав всё на беременность, дракон пожал плечами и вышел во двор, насвистывая услышанную где-то мелодию:

«…»[3]

Рыцари забеспокоились, но, видимо, были тщательно проинструктированы и не стали разбегаться. Сразу. Как того требовали приличия, ровно половина сбежала после превращения, остальные ретировались после выплюнутого сгустка пламени. Визжащих дворян дракон ловил по одному и, выдав хорошего пинка, отпускал восвояси. Только с последним вышла заминка, дурачок не бежал и не прятался, а гордо выпятив подбородок ожидал дракона посреди улицы.

— Я жених принцессы Скорбург-Пассуанского королевства Эрмелинды. И не намерен бежать от ящерицы-переростка!

— Да что ты говоришь! – радости дракона не было предела. Он уже радостно потирал лапы, когда увидел идущего по улице пастора. В руке тот держал бутыль с мутной жидкостью. Дракон сглотнул. Следом за пастором не иначе, как на мученическую смерть, тащился семинарист. В руках у него вместо привычной хоругви была корзинка, и острый нюх ящера сразу опознал грудинку. – Продолжайте, продолжайте милостивый сударь. Так Вы, говорите, жених?! – запах грудинки стал невыносим. Не кровянка, но вкусом уступала ненамного, особенно пасторская. Где ушлый старик её брал, оставалось загадкой. Может, эльфы ему готовили?!

— Да! – Юноша хотел выглядеть мужественно перед лицом превосходящих сил противника, но голос в конце подвёл и дал петуха. Меч, сжатый дрожащей рукой, выписывал баварские кренделя в воздухе. Филипп, обернувшись человеком, собирался уже отобрать железяку, но остановился, вспомнив слова Анники о злопамятности дворян и проповедях о всепрощении. В голове у него созрел коварный план. Отобрав всё-таки меч, он сгрёб юнца в охапку и под ручку с пастором проследовал к себе домой, неся беднягу под мышкой. Анника, которая наблюдала за действом с крыльца дома, уже накрыла стол, когда только заметила шествующего пастора с бутылью самогона.

Сбросив ношу на скамью, Филипп помог пастору раздеться и учтиво пригласил за стол даже практиканта. Так как Анника не слышала начала разговора, он решил ей подыграть:

— Так Вы, говорите, жених принцессы Эрмелинды?! – издалека начал он, сделав знак Аннике. Услышав знакомое имя, лицо у той вытянулось, затем его осветила та же улыбка, что всегда появлялась перед тем, как сделать что-нибудь эдакое.

— Да. – простодушно ответил тот, гипнотизируя взглядом накрытый стол и бутыли с квасом и шнапсом. Пряча улыбку, дракон разлил пасторского зелья, другими словами суть этого винтажного напитка было попросту не передать.

— Ага! И как поживает наша дорогая принцесса?!

— С чего бы ящеру интересоваться здоровьем моей наречённой?! – нахмурил брови будущий принц.

— Как там говорил этот московит, Василий кажется, «после первой не закусывать»?! – пастор понял, куда клонится дело и показал из-за спины дворянина кулак. Филипп прикинулся внезапно ослепшим, доливая еще.

— Мы старинные друзья. И давно уже не виделись. А тут Вы и такие обстоятельства. Хотелось передать с Вами пару слов нашей обожаемой принцессе. Скажите, что у Филиппа и Анники всё в порядке. Вот увидите, она очень обрадуется…

Уезжал будущий маленький принц, нетвёрдо держась в седле, но всё же держась. В дорогу Анника положила ему кровянки и наказала передать Эрмелинде прямо в руки. А когда парень скрылся за поворотом, Анника с пастором дружно покачали головами:

— Шутка, конечно, знатная, Филипп, но вдруг она казнит парня. Его смерть будет на нашей совести, да еще и перед рождением дитя. Ни к чему злить Бога.

На улице тем временем стал накрапывать дождик. Филипп хотел уже пойти в отказ, но прикинув все «за» и «против», решил проследить за будущим принцем.

Когда он вернулся, Анника решила, что Филипп сошёл с ума. Он хохотал так, что не смог даже приземлиться с первого раза. Лишь после того, как Анника окатила его водой, истерический смех прошёл. Вот что они сумели из него выудить:

Едва ворота замка опустились, и кавалькада ободранных и униженных дворян въехала в замок короля Пассуанского, дракон, кружащий за тучами, сразу увидел принцессу, стоящую на ступенях центральной лестницы. Она ничуть не изменилась, лишь складки, залегшие в уголках рта, говорили о том, что чаще принцесса хмурилась, чем улыбалась. Когда же нетвёрдой рыскающей походкой Герман (так звали «счастливца») двинулся к своей невесте, тучи над его головой сгущались со страшной скоростью. Глаза Эрмелинды метали зевсовы молнии. В последний момент жених споткнулся и буквально повис на  женщине своей мечты, протягивая свёрток с кровянкой. От вопля принцессы с насиженных мест сорвались все птицы в округе. От неминуемой расправы Германа, как ни странно, спас ретивый конь. Повиснув на стременах и с великим трудом уместившись в седле, несостоявшийся принц уходил от своей истинной любви на всех рысях. Ярость принцессы приобретала поистине эпические масштабы, не снижая накала, а, вопреки всему, изрядно прирастая.

В конце концов, Анника, хоть и хмурилась весь рассказ, с улыбкой завершила:

— Не знаю, Филипп, как там на небесах всё устроено, но одно дело нам с тобой точно зачтётся. Уберегли мы паренька от неминуемой смертельной ошибки. Ох, уберегли! – и засмеялась.

[1] Первые упоминания о необычном заболевании, именуемом сейчас болезнью Гентингтона, встречаются еще в западноевропейских исторических документах XVI—XVIII веков. Многие обращали внимание на самое яркое внешнее проявление заболевания — непроизвольные движения рук, ног, туловища больных, нередко напоминающие своеобразный танец. Неврологи называют подобный вид насильственных (то есть не поддающихся произвольному контролю) движений хореей, откуда и пошло распространенное синонимичное название — хорея Гентингтона. Из глубокого средневековья до наших дней дошло еще одно название заболевания — «пляска Святого Витта»; этот необычный термин известен многим людям, не имеющим отношения к истории медицины и неврологии. Святой Витт был историческим персонажем и жил на Сицилии во времена начала упадка Римской империи. Этот юный христианин был замучен римлянами в 303 году во времена гонений на христиан, развернутых императором Диоклетианом. Спустя 1200 лет (с XVI века) его имя стало ассоциироваться с «пляской». Тогда по неизвестным причинам по всей Германии распространилось поверье, что всякий, кто спляшет перед статуей святого Витта в его день (15 июня), получит заряд бодрости на весь год. Тысячи людей толпились вокруг статуй святого в этот день, и их пляски нередко носили весьма экспансивный, эмоциональный характер. В конце концов хорею стали называть «пляской святого Витта» и даже пытались прибегать к помощи этого святого с целью излечения.

[2] Первые строки Псалма 90 (91)

[3] Песня группы Mo-Do.

© Денис Пылев, 2017 год

Другие авторы  /   Сборник рассказов

Состояние Защиты DMCA.com

Смешные и добрые Дневники сказочных героев и другие произведения начинающих и именитых авторов. Конкурсы и подарки участникам.

^ Вверх