Все записи автора JuNaVi

Ожидание

Эмма стояла у окна, нервно теребя волосы, заплетённые в косу. Эта привычка появилась у неё еще в детстве и с возрастом она так и не избавилась от неё. Она ждала. Ждала Кевина, ждала чуда, ждала результата анализа крови из больницы Св. Игнация. Ждала…

Еще больше она ждала объяснений от Кевина из-за смс случайно прочитанной ею в его телефоне. Он писал какой-то Катаржине, называя её какой-то глупой кличкой — Кэт. Это едва не сломило Эмму. После стольких лет прожитых вместе, она вдруг поняла, что земля уходит у неё из-под ног. Что мир полный счастья и красок, в один миг стал однообразно серым и тусклым.

«КЭТ, Я ШЁЛ ЧТОБЫ ВПИТЬСЯ В ТЕБЯ КАК ВАМПИР, ЧТОБЫ ПОЗНАТЬ ТЕБЯ ВСЮ БЕЗ ОСТАТКА. НО ТЫ БЫЛА ХОЛОДНА И ОТТОЛКНУЛА МЕНЯ. Я БОЯЛСЯ БЫТЬ НАВЯЗЧИВЫМ. НО В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ Я БУДУ НАСТОЙЧИВЕЙ…»

Это убило её. Убило не физически, но морально. Словно в один миг по воле злого волшебника она перестала быть женщиной и стала фигурой на шахматной доске. Эмма плохо помнила тот вечер. Она кричала, плакала, требовала объяснений, но Кевин молча собрался и ушёл. На следующее утро у него был куплен билет в Милан по делам фирмы, которая отправляла его на консультацию для «Флоренс-секьюрити» по поводу настройки программ для службы безопасности. Возвращаться он должен сегодня. Он прислал э-мейл в котором сухо указал, что зайдёт вечером, сразу как приземлится его самолёт.

Она ничего не ответила ему, хотя в голове прокручивала и прокручивала сценарии разговора. Задавала вопросы, и сама пыталась на них отвечать. Выходило плохо, но остановиться уже не получалось. Её словно замкнуло. В голове пульсировало набатом только одно единственное слово: «Почему?»

Почему это происходит с ней?! Что она делала не так? Какие ошибки допустила? Она знала, что многие женщины в её ситуации идут к подругам и потом (не всегда, правда) к психотерапевтам, где умудрённые опытом врачи пытаются научить их жить с этой ношей или сбросить её. Она не пошла никуда: ни к Джулии, которая только что закрутила новый роман, ни к доктору Бернару, знакомому еще по школьной скамье. Эмма пошла в супермаркет и долго бродила по отделу с алкоголем примериваясь то к одной, то к другой бутылке. В конце концов она остановила свой выбор на виски.

Она шла домой, чувствуя холод бутылочного стекла, что прижимала к себе словно самоубийца-шахид самодельную бомбу. А поднявшись в свою квартиру, долго смотрела, не решаясь налить свой первый бокал. Затем внутри у неё что-то оборвалось, какая-то липкая струна, что до этого держала её в рамках. Она бросилась вперёд и дрожащей рукой налила янтарную жидкость в стакан. Трясущиеся руки расплескали большую часть, но и того что осталось хватило, чтобы у неё перехватило дыхание. Несколько секунд она могла только пучить глаза, затем бегом бросилась в туалет извергая из себя виски и то немногое, что смогла съесть за обедом. Аппетита до сих пор не было и Эмме казалось, что уже никогда и не будет.

Но алкоголь тем не менее попал в кровь и её повело. Наверное, из-за того, что она выпила на пустой желудок. Она и не заметила, как уснула сидя в кресле напротив окна, по которому словно колыбельная бежали ручейки дождя. Она вынырнула из сна совсем не выспавшаяся и словно измотанная дальней дорогой. Какая-то тревога поселилась в её душе. Еще не до конца отойдя от тяжёлого сна, она посмотрела на экран телефона. 17.37. Мама ей всегда говорила, что спать на вечер плохо. Самолет Кевина должен приземлиться через двадцать минут в аэропорту Guglielmo Marconi[1]. Она решила принять душ, чтобы хоть так сбросить липкую паутину сна и тяжёлых раздумий.

В ванной она долго стояла под струями воды попеременно включая то холодную, то горячую воду. Затем насухо обтёрлась колючим полотенцем и набросив халат пошла на кухню. Горячий кофе вернёт ей ясность мысли и может, краткий миг покоя, как было всегда. Пока кипела вода, Эмма снова взглянула на часы. 18.01 Время еще есть. Она решила включить телевизор, но её опередила мелодия звонка. Она схватила телефон. Звонил Кевин.

— Алло, Эмма?! Милая, я наверно…знаю…

— Кевин, алло, алло!! Что случилось, говори! Алло!

— Пло…язь…прости меня…Я виноват…сти…

— Кевин!!!

— Люблю тебя, милая!

И связь оборвалась.

Эмма судорожно стала набирать номер Кевина, но бесстрастный механический голос повторял, что абонент не доступен. И так раз за разом. Тревога выросла до совсем невозможных размеров. На автопилоте Эмма включила телевизор и сразу попала на срочный выпуск новостей.

— Сегодня, в 17.50 по Гринвичу самолет авиакомпании Neos выполнявший рейс из Милана в Болонью по невыясненным пока причинам разбился при заходе на посадку. Из 136 человек, включая восемь человек экипажа находящихся на борту никто не выжил. Сейчас в аэропорту Болоньи ведётся спасательная операция с привлечением множества техники….

Эмма словно оглохла. Она видела, как шевелятся губы ведущей, понимала произнесённые слова, но они больше ничего не значили. Она бессмысленно смотрела на телефон, что всё еще сжимала в своей руке. Время звонка — 18.02. Длительность — 10 секунд.

Может?!

Что может, Эмма?!

Ты думаешь он жив?!

Что опоздал на рейс. Остался в Милане. Что говорит тебе твоё сердце, Эмма?

Жив ли Кевин…

Никто не выжил… Что прячется за этими словами. Имена, судьбы, трагедия…

Она выбежала из квартиры набросив плащ. Зонт так и остался стоять в корзине у вешалки и поэтому дождь с благодарностью раскрыл ей свои объятия. Под прохладными струями дождя она пришла в себя и вновь взглянула на экран телефона.

Время звонка — 18.02. Длительность – 10 секунд. Она замедлила шаг, а через несколько метров и вовсе остановилась, ноги её подогнулись, и она упала на мостовую, потеряв сознание.

«Люблю тебя милая…»

[1] Аэропорт Гульельмо Маркони в Болонье.

Автор Денис Пылев

Ящер, приятный во всех отношениях 14

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Извлечение погребенного

 

Я притаился за растением, вобравшем в себя все достоинства секвойи и недостатки кактуса, то есть неимоверную толщину и острейшие колючки. Разговора с феей у меня не получилось. Она отпиралась, отнекивалась и на довольно пристрастный допрос об истинных причинах убийства Кризуны ничего вразумительного не ответила. Плюнув на дознание, я послал Кюс завоевывать город.

Городские укрепления начинались широченным рвом, заполненным мутной водой и чешуйчатыми зубастыми тварями, довольно часто высовывавшими из нее плоские одноглазые головы. К северной и южной стене города через него были перекинуты подъемные мосты, по которым могла бы свободно проехать танковая колонна. Сделаны они были из толстых и, очевидно, тяжелых стволов чернильно-черных деревьев. На их фоне четко вытрафаречивались белоснежные пурсы, выходящие из Эмо с пустыми руками и возвращающиеся нагруженными тушами каких-либо животин или огромными корзинами с фруктами и кореньями. Толстые стены крепости оказались двойными, причем внешняя стена была намного ниже внутренней; между ними копошилось нечто крикливое, злобное и, наверняка, голодное.

На внутренней стене в частых живописных башенках стояли дозорные. Я залег напротив западных стенных гребней и  наблюдал за тем, как из каменных гнездышек напротив меня бесшумно исчезали обезьяньи головы пурсов, будто сметаемые невидимым помелом. Метелкой работала фея, груженая мешочком с усыпляющим порошком и руководимая моими мысленными советами.

Траурно-фиолетовые сумерки заботливо свились над городом, густо осаждаясь на лоснящихся шкурах пурсов, с ржавым скрежетом поднимающих тяжеловесные мосты через крепостной ров. К тому времени, когда Эмо обрубил себя от остального мира, головы всех дозорных исчезли из смотровых башенок, и западная городская стена блаженно задрыхла. Вскоре вернулась Кюс, таща полупустой мешочек, и сообщила, что в крепости пропажи дозорных никто не заметил и что мои мысленные стратегические советы были достойны идиота, коим, собственно, я и являюсь. Из чувства самосохранения возражать фее, уставшей от летания перед пещерообразными ноздрями пурсов и бросания туда усыпляющего порошка, я не стал.

— Ну, чего расселся? — побудительно метнула она, расстегивая клапан кармашка, и, отправив вперед себя мешочек, залезла туда сама.

И то верно! Земля в опасности, а я наслаждаюсь жизнью, сидючи, подобно йогу, на колючках!

— Во-во! А я свою работу сделала, — раздался сонный писк феи; клапан запахнулся и тут же пронзился в нескольких местах невесть откуда взявшимся шнурком.

Буркнув немного запоздавшее «спасибо», я быстро вылетел в вороное небо, мгновенно обночившееся на город. Сиреневая луна только высветилась, когда я миновал ров и промежуток между стенами, зубы обитателей которого страшно блеснули в лунном свете, а глотки исторгли дружное визжание. Если твари меня и заметили, достать не смогли. Кармашек с Прорицанием вдруг задрожал и выстрелил вперед, указывая, подобно стрелке компаса, направление.

Город подо мной будто вымер; ни звука не слышалось снизу, ни одного огонька на было видно. Кармашек едва не отрывался под натиском книги, и мне приходилось сдерживать это семивековое стремление обеими руками. Наконец он властно потянул меня к  черной призме, выделявшейся гладкостью, монолитностью и чужеродностью на фоне грубо сработанных и более высоких пурсячьих жилищ, боязливо обступавших ее.

Я опустился рядом и заметил, что сооружение доходило мне до плеча и усеивалось мелкими знаками, сияющими в свете сиреневой и показавшейся из-за вершин деревьев желтой лун. Никакого входа я не увидел, и создалось впечатление, что прямоугольник — сплошная плита. Прорицание вырывалось, будто обезумев, и я прикладывал титанические усилия, чтобы удержать его на месте.

— Ты воврэма прышол Эвгэный! — услышал я голос, басящий на языке стронгов с акцентом, похожим на грузинский.

Выхватив меч, я прижался к ледяной плите и увидел перед собой шестерых пурсов. Говоривший имел широкий черный пояс, на котором крепился молот с каменной головой и самоцвет невероятной величины. В руке он сжимал причудливо изрезанный костяной жезл, уши отсутствовали, а фигура была массивнее, чем у его спутников, нервно поколачивающих себя по плечам тяжелыми дубинами. Но кто рядом с ними? А рядом с ними стоял стронг и суетливо предлагал предводителю услуги переводчика, но тот не соглашался. «Значит, и среди богоизбранного народа есть предатели!» — подумал я с неожиданным злорадством.

Размахнувшись хорошенько мечом, я ринулся на жезлоносца, искорежившего мое имя, но он проделал несколько пассов и сильные чешуйчатые руки безвольно обвисли, выронив меч. Напоясный кармашек с Прорицанием, не сдерживаемый мною больше, начал отрываться.

— Я жрэц бога Лумы, — с расстановкой сказал предводитель, — и с удовольствиэм убыл бы тэба, эслы бы нэ прыказ могучего.

«Я бы тебя тоже с удовольствием убил!» — мрачно подумал я и боковым зрением заметил, что Прорицание оторвало-таки кармашек и бьется в пыли, пытаясь освободиться от пелен.

Жрец и стронг принялись оживленно перерыкиваться по— медвежьи, грубо выдергивая у меня из-за пояса дротики, ощупывая зарубцевавшуюся среднюю глазницу и рассматривая меч, в лапе жреца более похожий на кинжал.. Воины же тем временем подходили ко мне с заранее заготовленными веревками.

«Кюс, миленькая, просыпайся! Освободи Прорицание!!!» — мысленно заорал я, и беззвучный ор подействовал. Шнур, проштопавший клапан феиного кармашка, летучим змеем высвистнулся на несколько шагов передо мной. Следом выпорхнула и сама фея, заспанная, но вполне боеготовная.

Она хищно спикировала на беснующийся пыльный комок и принялась нещадно терзать его, высвобождая спасительную книгу. Наконец Прорицание выдралось из кармашка, мухой взмыло вверх и, облетев вокруг приземистой призмы чернокаменной плиты, мгновенно выросло до ее размеров.

Горожане забыли про меня: они, как и я, обалдело таращились на громадную книгу, взявшуюся из ниоткуда. Лишь жрец бога Лумы лихорадочно творил какие-то пассы, поспешно выкрикивая длинные заклинания. Но все тщетно! Прорицание величественно легло на плиту и беспрепятственно всосалось в нее. А плита неузнаваемо преобразилась: я бы сказал, что она исчезла вовсе, если бы не опирался постоянно на ее незыблемую поверхность. Итак, плита полностью обесцветилась, вмиг откопав глубокий белесый провал, плотно выскелеченный по круглым каменным стенам. А около дна, мощеного черепами, на ржавых цепях висел худющий безбородый и безволосый старик. Ну, один к одному — Кощей из какого-то сказочного фильма!

Я вспомнил ямбические излияния волшебной книги на его счет:

 

…Томится в Эмо мой создатель.

Великую имел он власть,

Но погубил его предатель,

Узнав его секрет. И вот,

Шагнув доверчиво в засаду,

Творец мой с именем Леот

Висит в цепях семьсот лет кряду.

 

«Долгожитель он, однако ж! — подумал я. — Чтобы семь веков провисеть в цепях, бессмертие нужно». Помнится, Ламис рассказывал о бессмертном земном алхимике, который долгое время был главой Братства чародеев, а потом бесследно сгинул. Его предал один из учеников, но вообще-то это темная история. Так говорил мне Ламис. Очень похоже на то, что висящий в цепях и есть свергнутый глава Братства чародеев.

Между тем, гигантская книга накрыла Леота, ласково облапив изруненными страницами ссохшееся тело. Облапила и мгновенно обесформилась, уменьшилась и как-то незаметно вмесилась в голое тело. И старик ожил. Он открыл глаза, мотнул босой головой, и оттуда обильно хлынул седой поток волос и бороды. Хилые мышцы Леота пропитались могучей силой, и ржавые цепи стали рваться или целиком выдираться из оскелеченных стен, брызжа белесыми костями жутких украшений. Жрец бога Лумы оглушительно зарычал и стремглав бросился к строению со шпилем на башне, вероятно, являвшемуся храмом. Пурсы, пришедшие со жрецом, разметались в разные стороны, стронг-переводчик взмыл вверх, а я поспешно полетел за ним. Вскоре я нагнал его и хрястко обломал ему крыло, заставив заверещать и рухнуть на землю. Я последовал за переводчиком и, медленно выдирая оставшееся крыло, прямо на пыльной площади, по которой в панике бежали белые великаны, устроил пристрастный допрос.

— Твой хозяин, жрец бога Лумы, — зловеще зашипел я, — он говорил, что убил бы меня, если бы не приказ могучего. Кто такой этот могучий? Ну?!

— А-а-а!! — завизжал стронг, когда я чуть сильнее надавил на крыло. — Пусти! Все скажу! Могучий — это великий чародей, наш покровитель. Он помогает нам в военных действиях и признает нашего бога, Луму. Он построил нам храм и доверил охранять гробницу. Могучий сказал, что если висящий в гробнице освободится, то наш город погибнет… Горе, горе Эмо, великой столице пурсов!

— Не блажи! — прирыкнул я. — Скажи лучше, откуда могучий узнал про меня? Жрец говорил про приказ…

— Да, приказ был, но он относился не к тебе лично, и отдал его могучий семь веков назад, когда построили гробницу. Он сказал, чтобы всех стронгов-лазутчиков, пробиравшихся в Эмо, мы не убивали, а доставляли ему. О тебе мы знали уже вечером. Мой брат из деревеньки, где ты останавливался, подслушал, что ты собираешься пробраться в Эмо. И мы устроили засаду!

— Могучего звали Корф? — с уверенной расстановкой спросил я.

Но покалеченный стронг не ответил: он хрупким взглядом, остекленевшим от первобытного ужаса, смотрел куда-то за мою спину. Я оглянулся. Довольно давно уже из храма выдавливался голос жреца, читающего заклинания. А сейчас храмовый шпиль задрожал, сбрасывая вековые оковы неподвижности, изогнулся, подобно крысиному хвосту, и своим острием начертал в воздухе огромный Знак. Всепоглощающе-черная тень упала от храма и, как смертельная змея, стремительно поползла к темнице старца. Дома пурсов, встреченные ей на пути, разлетались, брызжа камнями, как от ударов огромного тарана…

Я вскочил и прытко побежал к гробнице Леота. Старик успел парадно одеться к тому времени и бережно вкладывал в ножны длинный серебряный Меч с рукоятью, увенчанной круглым голубым самоцветом. Не помню, что именно и на каком языке я заорал алхимику, но он встрепенулся и принялся поспешно творить пассы. А черная тень уже ползла через площадь, она достигла стронга-переводчика, укоренившегося от ужаса, и он разметался по округе кровавым фаршем. Передо мной шлепнулся и судорожно забился в пыли его мясистый хвост.

Наконец пассы Леота возымели действие: прозрачная плита, закрывавшая гробницу, непроницаемо почернела и взмыла в воздух. С легкостью ковра-самолета она долетела до хвостошпильного храма и обрушилась на него всей своей тушей, полностью раздробив прибежище жреца.

Тень, подтекшая совсем близко, остановилась и взорвалась мириадами крохотных кусочков, истаявших в воздухе. Пурсы с криком бежали, а я завороженно глазел, как неспешно и величаво поднимается из гробницы алхимик, упруго ступающий по ступеням хрустальной лестницы, где отражались все три плимбарские луны.

 

© Евгений Чепкасов, 1996, Пенза


Состояние Защиты DMCA.com

Ящер, приятный во всех отношениях 13

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Богоизбранный народ

 

Весь целиком, по кончики крыльев, я провалился в зыбкую задумчивость, и было  отчего: я отчетливо помнил эту деревушку. Она присутствовала в фальшивой памяти чародея Орбана, ящера, приятного во всех отношениях. Память-то фальшивая, а деревушка — вот она! Здесь Орбан встретил стронгов, своих родичей, здесь он познакомился с Кризуной, дочерью вождя. И не только познакомился, но и познал эту модницу с красной лентой на чешуйчатой шее. При расставании обещал вернуться, она поклялась ждать… Вот и вернулся, принимайте гостя!…

— Вниз, вниз давай, дурень, пока не заметили! — взволнованно запищала фея, высовываясь из кармашка.

— Не надо вниз…  —  отрешенно произнес я. —  У меня тут дела…

И я открыто полетел к деревушке. Стронг-дозорный с площадки на углу частокола строго окликнул меня, наложив длинную пернатую стрелу на жильную тетиву лука. Но когда я подлетел к нему, он приветливо ухмыльнулся и молвил, опустив оружие:

— Я узнал тебя, фокусник. Здорово ты нас тогда позабавил!

— А ты не обознался, дозорный? —  трепетно спросил я.

— Да ты и шутник, к тому же! —  хохотнул он. —  Я бы тебя из сотни узнал, хоть ты и без глаза нынче. Кстати, Орбан, где ты его потерял?

— Долгая и скучная история… — обреченно промямлил я. — Не в настроении рассказывать. Сейчас я и не замечаю, что двуглазый, вижу так же хорошо, как и раньше.

— Ну уж это ты, верно, привираешь. Старик Зурмис в детстве еще потерял средний глаз, так до сих пор не оправился: видит плоховато и некоторые цвета не различает, — сказал говорливый дозорный. — Да ты, Орбан, становись сюда, на смотровую площадку, а то устал, наверное, крыльями махать.

— Да, устал, — признался я, опускаясь на бревенчатый настил рядом со стронгом. — Мне надо поговорить с вождем. Он живет там же?

— Там же, в большом доме у западной стены. Только его дочери там нет, — добавил он, хитро на меня поглядывая, — так что лети на плантацию, она мерты собирает. Повезло Кризуне! Мы-то думали, что ты не вернешься, бывали у нас уже такие залетные…

Дозорный продолжал болтать, но я уже не слышал его, сорвавшись с площадки и полетев прямиком к дому вождя. Я с ритуальными паузами постучал в крепкую дверь добротного сруба, и непроцеженный комковатый голос хозяина позволил мне войти. Вождя, статного пожилого стронга с благородной сивой чешуей и мелким орнаментом на широких перепонках крыльев, я узнал сразу. Одет он был по-домашнему — в застиранную и поблекшую иссиня-черную мантию.  Да, ложная память Орбана не такая уж и лживая!

— Приветствую тебя, друг Орбан! — радушно воскликнул вождь и, вскочив с мягкого ложа, лупанул меня хвостом по хвосту.

— Счастлив видеть тебя, великий… — молвил я, отвечая на приветствие крепким ударом.

— Не надо титулов, мы ведь свои, почти родственники… —  заквохтал он. — Кризуна мне все рассказала о вас, я ее отругал, даже выпорол публично, а ты вот — прилетел… Ну, теперь хорошо, теперь поженим вас. Что с тобой, Орбан, устал? Зачем же на пол? Вон, табуреты есть, они не кусаются! Хе-хе!

Я грузно оплыл на деревянный трехногий табурет и хрустко сдавил голову руками. «Как же ему объяснить, — лихорадочно думал я, — как же объяснить ему, что я не Орбан?..» И не докумекав ни до чего лучшего, я рассказал вождю всю мою историю, всю целиком. Я говорил до тех пор, пока раздвоенный язык не обессилел, раскиселившись во рту двуглавой пиявкой. Но я успел досказать все до конца и теперь ожидал решения вождя.

— Да… — задумчиво произнес тот. — Понять это, конечно, трудновато, но я вижу, что ты говоришь правду. Ты и впрямь не Орбан… Но как объяснить Кризуне? Она не поймет, не поверит!..

Вождь машинально отслонил от стены высокий, причудливо изрезанный посох с набалдашником и принялся гулко постукивать им по колену.

— А жаль, Евгений, жаль… — мечтательно вытянул он. — Обвенчали бы вас по закону нашего всеблагого Бога…

— Какого такого бога? — ухмылисто поинтересовался я, подумав презрительно: «Знаем мы ваших «богов”!»

— Бог у нас триединый, и зовут Его Саваоф, — степенно молвил сивочешуйчатый стронг, намертво пригвоздив меня таким заявлением к деревянному табурету.

— Саваоф?! — выдохнул я, до боли вытаращив глаза.

— Да, Саваоф. Почему ты так изумился, Евгений? Не только на Земле тварь поклоняется Творцу! — хмыкнул вождь, выводя посохом на полу бесследные загогулины.

— Значит, Плимбар тоже Он сотворил?.. — полувопросительно промямлил я.

— Плоха же твоя вера! — укоризненно молвил пожилой стронг.

— Нет, я не то хотел… То есть наоборот… — бессвязно забормотал я, совершенно сбившись от волнения, но, умерив наконец бешеное клокотание взволнованных внутренностей и мыслей, хрипло попросил: — Расскажи мне все. Все о своей вере, о сотворении Плимбара и его жителей, о Деннице.

— Долго придется рассказывать… До вечера, пожалуй, засидимся… — густо проплескал он.

— Ничего, нам спешить некуда, —  сказал я.

— Нам? — переспросил вождь, порывисто приподнявшись с табурета. — Ты перелетствуешь не один?

— Да, у меня есть спутница, крохотная фея, — похвастался я и продолжил по-русски: — Кюс, покажись-ка!

— Вот еще! — строптиво пропищала она из напоясного кармана. — Лучше уж спать буду: самое подходящее занятие при теологических беседах…

— Не хочет показываться, — перевел я. — Она, конечно, с норовом, но иногда бывает полезна.

— Я не сержусь, — заверил стронг. — Сейчас пойду распоряжусь насчет пира в твою честь… И без возражений: какой-никакой, а ты все-таки гость! Я вернусь быстро, и мы вдоволь наговоримся. У меня к тебе тоже есть вопросы.

Похрустывая косточками, вождь вскочил на ноги и энергично протопал к двери. Резко отпахнув ее, он крепко пришиб дебиловатого мосластого наушника и походя добавил еще, пару раз огрев корчащегося любопытного жезлом по тощей хребтине. Сквозь бесстыдно голый дверной проем я увидел, как мой сивочешуйчатый собеседник внедрился в чрево небольшой толпы, собравшейся около дома. Он принялся торопливо объяснять что-то, не слышное мне из-за отдаленности, разбрасывать подробные распоряжения…

Очень скоро я заскучал и от скуки стал рассматривать жилище вождя. Кроме атрибутов власти я заметил и несомненные атрибуты культа. Например, в восточном углу избушки на этакой металлической божнице беззвучно пламенел огненный веник, совершенно ничем не поддерживающий своего чудесного существования. А прямо над ним в клокочущем прокаленном воздухе влажно изгибалась ясная радуга. Чудо! Причем, абсолютно необъяснимое даже с чародейском точки зрения! На широкой деревянной полке, врезанной в стену, стояли серебряные чаши и прочие предметы, явно предназначенные для богослужения, да и вообще, комната была обставлена с аскетизмом, не характерным, по моему мнению, для вождей. «А вождь-то, похоже, по совместительству еще и священник…» — уважительно подумал я.

Мой скользкий взгляд, салазочно катившийся по стене, вдруг застопорился на морщинистом лбу закрытой двери. Повинуясь естественному любопытству, я встал с табурета, подошел к двери и легонько припихнул ее. С зазывным скрипом она отворилась, и я увидел уютную комнатку. Сразу было заметно, что тут жило существо женского пола. Не в пример первой комнате, стены здесь оказались оштукатуренными и задрапированными пестрыми тканями. К одной из них степенно привалилось огромное зеркало, а перед ним застыл самовлюбленный деревянный столик с вычурно извитыми ножками. На полированой столешнице в классическом беспорядке разметались чисто дамские вытребеньки: скляночки, ленточки, коробочки, плошечки с благовоньицами, натирочки для чешуи и крыльев… В углу же царственно стояла обширная пышная кровать.

— Ну как, Евгений, не скучал без меня? — бодро поинтересовался голос вождя, ворвавшись сзади в ушные щели, и я резко обернулся. — Это комната Кризуны.

— Я уже догадался… — смущенно молвил я. — Прости меня. Любопытство, знаешь ли…       .

— Можешь не оправдываться, я тебя не виню.

— Ну и прекрасно! — облегченно произнес я, затворив дверь и мягко присев на прежний табурет. — Кризуна уже знает, что я прилетел?

— Нет, иначе уже была бы здесь, — ответил вождь.

— Мне кажется, нужно как-то сделать, чтобы мы не встретились. Ей же не растолкуешь, что я не Орбан… — опасливо проговорил я.

— Совершенно с тобой согласен, милейший гость, — понимающе пробасил он. — Я уже предупредил жителей деревни под страхом позорного наказания, чтобы они ничего не говорили Кризуне о твоем прилете. А ее я отослал в лес собирать цвет одной травки, которая расцветает, только когда стемнеет.

— Замечательно! Просто изумительно! — осчастливленно воскликнул я.

— Но вечером дочь вернется, так что… Ты ведь не останешься ночевать?

— Нет, я спешу и покину деревню перед закатом, — успокоил я. — Мы с феей должны проникнуть в столицу пурсов этой ночью. Она ведь находится неподалеку?

— Около тысячи взмахов на север, — объяснил вождь. — Но лучше идти пешком, если не хочешь быть замеченным. Я дам тебе хорошего проводника.

— Я неизъяснимо благодарен тебе! — произнес я и добавил: — А ведь мне даже неизвестно твое имя — все «вождь» да «великий»…

— Меня зовут Толис, — молвил он, прихлопнув крыльями. — Благодарить же меня не стоит: мы с тобой одной веры и должны помогать друг другу.

— Кстати, о вере!.. — спохватился я. — До заката не так уж много времени.

— Верно, — клейстерно-густым голосом согласился Толис, — но сперва ты расскажи мне о вера землян, о христианстве. Я, правда, кое-что знаю, но это сущие крохи. Итак, Евгений, не мешкай!

И я рассказал — достаточно подробно, но, как ни странно, довольно быстро. Во время рассказа произошел любопытнейший случай: я попытался прочитать вождю «Символ веры», переложив его на язык стронгов, и на меня налетели те же озверелые корчи, что и в замке Корфа. Но Толис осенил меня дугообразным движением правой руки, и неописуемо болезненная грызня внутренностей мгновенно прекратилась. Я изумленно глянул на него и беспрепятственно дочитал молитву.

— Денница отстаивает свое право на тебя! — хмыкнул вождь. — И он, кстати, совершенно прав, пока ты находишься в теле чародея и пользуешься магией.

— Что это был за жест? — ошеломленно спросил я.

— Радужное знамение, — охотно объяснил вождь. — Его нам даровал Бог как залог того, что пошлет Спасителя.

— Спасителя?! — ошарашенно вскрикнул я. — И вам — тоже?..

— Об этом я тебе потом расскажу, а пока продолжай. Ты начал говорить об Апокалипсисе…

Весьма скоро я закончил рассказ, выдохнув под конец:

— Твоя очередь, Толис.

— Моя очередь… — глубокомысленно пробасил он. — Да, Евгений, от тебя я узнал много нового. Оказывается, история Плимбара и история Земли во многом сходны, а иногда и тождественны. Да ты и сам сейчас убедишься… Итак, Господь создал одновременно Землю, Цемплус и Плимбар. Все три мира Он заселил неразумными растениями и животными, а на востоке насадил райский сад. Не знаю, зачем Бог сотворил три изначально одинаковые мира, что за грандиозный эксперимент Он задумал провести. Да и не нашего ума это дело, на так ли, Евгений? Главное, что в результате смогли появиться мы. О произошедшем впоследствии в Цемплусе я умолчу, поскольку сам толком ничего не знаю, и буду говорить исключительно о Плимбаре.

Итак, насадил Саваоф райский сад на востоке Плимбара и, сотворив из щепоти неоскверненной земли мужчину и женщину по Своему образу и подобию, поселил их там. Они были схожи с вашими Адамом и Евой и совершенно безгрешны. Бог сказал им:  «Плодитесь и размножайтесь», — и они, славословя Господа, плодились и размножались. Но при этом они не ведали греха, не испытывали сладострастия… Впрочем, нам, обремененным плотью, не понять той исконной, первобытной чистоты. Да и никакой иной формы размножения, кроме нашей, мы представить не можем… Что и говорить — пали!..

Соблазненные змием, Адам и Ева в ту пору совершили грехопадение, а безгрешное население Плимбара достигло семи мужчин и семи женщин. В плимбарском раю, как и в земном, росли два дерева с запретными плодами: древо жизни и древо познания добра и зла. Денница тогда уже отпал от Бога и, проиграв ангельскую войну, был низвержен со своим воинством на Землю. Не в силах покинуть Землю, он послал в Плимбар одного из бесовских князей, и тот, вселившись в большую ящерицу, жившую в раю, побудил Соу (так звали одну из шести дочерей первой женщины) вкусить запретный плод с древа познания добра и зла. Соу дала проклятый плод матери, а она, вкусив, нарвала детям и мужу. Но бесовский князь на этом не остановился: он сказал падшим плимбарянам: «Вы ослушались Бога, и теперь Он умертвит вас в наказание. Вкусите плод от древа жизни, и спасетесь». Шестеро вкусили, а восьмеро на успели вкусить, потому что их застал Бог. Разгневавшись, Он проклял Плимбар, сделал прекрасных, кротких зверей и плодоносящие растения кровожадными и безобразными. Так возник Плимбар в его современном виде. А падших плимбарян Саваоф одел в кожаные одежды и изгнал из рая…

— Почему же все разумные плимбаряне, — вклинился я в рассказ, — получились такими разными?

— Как раз об этом я и собирался сейчас сказать, — ровно молвил вождь. — Прошу, Евгений, не перебивай меня больше. Всех нас Господь создал по Своему образу и подобию, но каков Его образ и подобие — судить трудно. Адама и Еву Он одел в «кожаные одежды», то есть сковал плотными телами, но кто знает, каковы тела людей без «кожаных одежд»? Так же Бог поступил и с плимбарянами, но одевал он их попарно, и каждая пара отличалась от других. Так произошли семь видов существ, населяющих Плимбар.

Из шестерых, вкусивших от древа жизни, произошли три пары ящерообразных холоднокровных существ, одной из которых явились стронги. Господь создал их таковыми, чтобы они всегда помнили, что дважды послушались лукавую ящерицу. Бог лишил их бессмертия, но вкушение плодов древа жизни не прошло даром: они (в том числе и мы) живут очень долго, иногда до тысячи лет. Остальные четыре пары были сотворены теплокровными. От трех пошли сулиты, пурсы и рыжие карлики, а от четвертой, куда входила Соу, первой обольщенная бесовским князем, произошла вся разумная нежить: русалки, оборотни и тому подобное.

И вот, падшие плимбаряне, созданные по образу и подобию Божию, а теперь разделенные на семь народов, расселились по Плимбару. После грехопадения плимбарян божественная Благодать покинула наш мир и он стал совершенно доступен Деннице и его слугам. Повинуясь лукавым речам бесов и жестоким условиям жизни, многие поклонились Сатане. Вскоре единственным народом, продолжавшим поклоняться Богу, остались мы, стронги, и народ наш стал богоизбранным. Около трех тысячелетий назад Бог явился нам в виде радуги и сказал, что пошлет Спасителя, сказал, чтобы ждали.

Для укрепления веры Он даровал стронгам радужное знамение — его действие ты испытал на себе. Да, — раздумчиво повторил вождь, — явился Он в виде радуги — такой, как эта… — Он показал вялым жестом на яркую влажную радугу, сгорбившуюся в углу комнаты над беснующимся пламенем, — показал на необъяснимое чудо, примеченное мною ранее.

— Скажи, Толис, — внедрился я в рассказ, — это чудо в углу как-то связано с верой в Саваофа?

— Конечно, — сочно ответил он. — А вообще, в моей комнате многое предназначено для богослужения: я ведь священник, причем потомственный, — с гордостью произнес вождь, — и отец мой, и дед  были верными служителями Господа, а прадед…

Вдруг в дверь ритуально постучали, и в отзявившийся проем вклинилась тощая фигура давешнего пришибленного наушника. Он до сих пор уморительно поохивал, держась заломленной назад рукой за отбитую хребтину. Мне показалось, что он делает так не от боли, а из шутовских соображений.

— К пиру все готово, великий, — вкрадчиво прогнусавил он. — К пиру все готовы, великий. Ждут только тебя и гостя, мужественного Орбана, жениха прекрасной Кризуны…

— Сгинь! — остервенело рыкнул вождь и, когда тощий стронг выдулся из дверного проема, пояснил: — Позор деревни!.. Смотреть на него не могу! Однако, Евгений, придется нам отложить разговор на потом. Не волнуйся, успеем договорить до прилета Кризуны. Пир — это так, название одно… Ведь пост у нас нынче, на обессудь.

— Ладно, — согласился я, — потом так потом.

— Вот еще что… — выжевал Толис, внимательно на меня поглядев. — Ведь ты голый, гость дорогой! Изо всей одежды на тебе только пояс. У нас хоть нравы и простые, а сидеть на пиру голым неприлично…

— Что ж делать? — поинтересовался я.

— На-ка, надень, — щедро предложил он, отслоив от изголовья кровати что-то матерчатое. При ближайшем рассмотрении я признал в мятом истертом лоскуте весьма пожилой плащ. — Бери, не стесняйся. Можешь и насовсем взять, мне не жалко.

С королевским величием я облачился в предложенное, и мы отправились на пир.

 

***

На небольшой деревенской площади, густо устланной свежесрезанной зеленью, стоял длинный стол, похожий на свадебный. Его скобленое и протертое довольно приятным благовонием тело поддерживалось множеством крепких деревянных ног, а по бокам вытянулись низкие скамьи. Там-то и сидело все население деревни от мала до велика, воровато косясь на яства, симметрично разложенные на грубом дереве стола. Завидев нас с вождем, стронги приветственно приподнялись с мест; многие радушно поздоровались со мной, уважительно называя «фокусником Орбаном». Я не перечил и даже согласился показать фокус перед едой, создав простеньким заклинанием массовую галлюцинацию.

Довольные развлечением, все осенили себя радужным знамением и сели за стол, вождь занял место во главе его, а меня посадил одесную. Пища была, действительно, постной и состояла из теплых поджаристых хлебцов, из сладкого тягучего месива в глиняных мисках, а также из множества вкусных дикорастущих фруктов. Один фрукт показался мне очень примечательным и, спросив про него, я узнал, что стронги специально выращивают его на плантации. Фрукты, называемые мертами, весьма походили на кокосовые орехи, но их скорлупа имела болотный цвет и толщину чуть больше яичной. Внутри же, прямо под скорлупой, плескалось нечто бордовое, по вкусу и свойствам почти неотличимое от крови. Нечего и говорить, что короткое постное застолье, подогретое пьянящим соком мертов, удалось приятным и веселым.

Довольно скоро я и вождь вернулись к обрубленному разговору, обиженно скучающему в его доме, и заждавшийся разговор мягко запутался между нами. Хотя мы и были слегка навеселе, способность здраво рассуждать сохранили полностью.

— Итак, гостеприимный Толис, давай продолжим наш разговор, — нетвердо произнес я, зыбко осаждаясь на табурет.

— А на чем нас прервали? — гулко полюбопытствовал потомственный священник.

— На твоих родственниках, точнее, прадеде. Хотя навряд ли они имеют какое-то отношение к истории Плимбара…

— Вот тут ты, ошибаешься, — пробасил он, бережно распластывая сивочешуйчатое тело на ложе. — Ох, Евгений, ох, гость дорогой, до чего ты меня довел!.. Давненько я не пил столько мертового сока… Впрочем, слушай. Прадед мой был пророком. Почти два тысячелетия назад он принялся пророчествовать о том, что случилась великая радость: Спаситель, обещанный стронгам, вочеловечившись, родился на Земле. Многие сказали прадеду, что если он не лжет, то горе, а не радость, ведь Господь обратил Свой взор на Землю, а не на Плимбар. Прадед же (звали его Сумол) гневно ответил, что нужно радоваться за землян, а не роптать на Бога, потому что Земля более достойна милости Господней, чем Плимбар.

За такие речи разгневанные стронги решили сжечь Сумола на костре. Они привязали его к столбу, обложили ветками и подожгли, но пламя не тронуло прадеда. Костер прогорел, столб, куда Сумол был привязан, обуглился, а на пророке даже путы не сгорели. Над костром все время висела яркая радуга — явление, в общем-то невозможное, все стронги попадали ниц и горестно занялись самобичеванием, думая, что убили пророка. Однако Сумол, хранимый Богом, остался невредим.

Когда прадед вернулся в свой дом, — тот дом, где мы сейчас сидим, — прямо в воздухе вспыхнул огонь, а над ним возникла радуга. Под огонь приделали пластину из металла, а то страшно смотреть, как огонь висит в воздухе… И дом этот стал вечным; вот уже более двух тысячелетий он стоит нетленным. Стронги из других деревень даже совершают сюда паломничества… Долгое время еще Сумол, пророчествуя, жил во всеобщем уважении, а умирая, заповедал нам ожидать пришествия Спасителя… Мы и ожидаем до сих пор, а Его все нет… Видно, очень уж сильно прогневили мы Бога!.. Вот и все, гость дорогой, все я рассказал…

Вождь протяжно сопнул и поудобнее врылся в пушистое ложе, собираясь, как видно, заснуть.

— Солнце скоро начнет укладываться на горизонт! — намеренно громко заметил я, разгоняя сонливость священника. — Благодарю, что рассказал истинную историю Плимбара, но у меня есть вопросы. Не по рассказу, а так …

— Спрашивай, — разрешил Толис.

— Объясни-ка мне, вождь, — расплывчато попросил я сокровенным голосом, — почему ты существуешь.

— То есть?.. — изумился священник.

— Дело в том, что ты и твоя деревня присутствуете в фальшивой  памяти  Орбана. Он якобы налетел на вас по пути из болотистой Зиргии, где попрощался с колдуном Соргом. Впрочем, я тебе уже рассказывал о Сорге. Помнишь, это натуральнейший премудрый змий с грустными воспоминаниями о потерянном рае… Он, значит, тоже существует?..

— Ну, ты горяч, гость дорогой! — усмехнулся Толис. — Говоришь, будто обвиняешь меня в том, что я существую… Но попробую ответить. Я совершенно точно знаю, что страны под названием Зиргия нет. Все чародеи Плимбара поименно мне неизвестны (быть может, среди них и есть колдун Сорг), но премудрый змий из земного рая — это уже чересчур. Итак, докумекались мы до того, что память Орбана фальшива. Откуда же в ней появилась наша реальная деревенька? Мне кажется, я почти уверен даже, что Орбан залетал к нам не по пути от Сорга, ведь он ни разу не упоминал о змееобразном колдуне. Просто он перелетствовал по какому-нибудь поручению Братства чародеев и залетел к нам, а потом Корф совершил над ним чудовищный эксперимент и вплавил кусочек истинных воспоминаний в фальшивую память.

— Пожалуй, так оно и было, — удовлетворенно согласился я. — Как думаешь, сможет нечисть открыть врата на Землю?

— Вполне возможно, — утвердительно молвил он. — Насколько я понял из твоего рассказа, чародеи хотят отождествить Землю и Плимбар, совокупив их признаки в одном существе. Тут еще есть два момента предательства. Первый — это то, что человек, то есть ты, предает Землю, открывая Врата, а второй — это то, что стронг, представитель богоизбранного народа, предает Бога… Впрочем, я сам очень многого не понимаю, ведь я не чародей… Такое существо двух миров может, мне кажется, пробить их изолированность друг от друга. Впрочем, я могу ошибаться: я не чародей, а священник…

— Я почти ничего не понял, — признался я. — Ты очень складно говорил о магических тонкостях… Может, ты когда-то увлекался магией?

— Увлекался по глупости, — густо произнес Толис, — но очень, очень давно…

— Я наблюдателен! — самодовольно прихмыкнул я. — Вот еще что… Ты ничего не слышал о них?

— О ком? — переспросил вождь.

— О них, кларесах, мудрецах в капюшонах, — безнадежно разъяснил я.

— Ах, о них! Слышал, и не только слышал, но… — На его лицо наползло гадливое выражение, но продолжить он не смог, потому что входная дверь скрипнула и там возникла молодая стронжиха с красной лентой на чешуйчатой шее и плетеной корзиной, полной мелких голубых цветков.

— Видишь, отец, как я рано управилась! — затараторила она с порога. — Эта трава росла возле огромного валуна, в тени. Вот она и расцвела до захода солнца, глупая. А валун этот…

Она вдруг закупорилась, увидев меня, и шатко прислонилась к косяку.

— Орбан?.. — хлипким недоверчивым голосом простонала Кризуна и через мгновение стихийно ломанулась ко мне, осчастливленно выкрикивая визжащим голосом: — Орбан, Орбан!!!

Я едва успел прытко слизнуться с табурета и отбежать подальше.

— Успокойся, дочка! — повелительно рыкнул вождь. — Успокойся, Кризуна, я тебе сказал! Сядь! А  ты, гость, — обратился он ко мне, — ступай пока в дом на углу западной и северной стен частокола. Он сейчас пустует. Отдохни там, пока я переговорю с Кризуной… Сидеть, Кризуна! Потом я расскажу тебе о них. Иди!

Я быстро нашел дом, о котором говорил священник. Он оказался совершенно заброшенной лачужкой с копной сена в единственной комнате. Поблагодарив судьбу за минимальное удобство, я повалился в шуршащие объятия колкого сена. Почти мгновенно усталость, переживания и выпитый сок мертов утянули меня в причудливые дебри сна.

Вскоре я проснулся от странной боли в хвосте. Осторожно приоткрыв глаза, я увидел Кризуну, нежно покусывающую мой хвост и пылко бормочущую:

— Милый, дорогой!.. Ты прилетел… Я ждала, я знала… Милый! Отец сказал, что ты не Орбан, а какой-то Евгений… Глупый, он тебя не знает, как я… Орбан!.. Милый!

«Интересно, что ей нужно… — нервно подумал я. — И так понятно: не маленький!.. Приятное ощущение от покусывания! Надо встать, все объяснить ей… А может не вставать? Ну, скажем, в качестве научного эксперимента… А?»

Вдруг из напоясного кармашка выбралась фея, спросонок потирая глазки кулачками. Посмотрев несколько мгновений на Кризуну, покусывающую мой хвост, она сложила пальчики в огненном магическом Знаке, и стронжиха, жадно окрученная огнем, отшвырнулась прочь.

— Ты что?! — дико заорал я, вскакивая с загоревшегося сена и с тесемочным треском сдирая пламенеющий тряпкообразный плащ. — Ты что, дура?!

— Я думала, что она хотела тебя съесть, — прохладно и совершенно неправдоподобно ответила Кюс. — Ну, что встал? Сматываться пора!

Фея юркнула в кармашек, а я, едва успев выбежать из полыхающего дома, полетел прочь от деревни. Вослед мне послышался уже далекий вопль тощего стронга-наушника:

— Орбан!.. Фокусник Орбан сжег дочь вождя!.. Несчастный вождь Толис!..

Отлетев подальше от деревни богоизбранного народа, я осатанело вломился в мешанину джунглей.

Продолжение следует…

 

© Евгений Чепкасов, 1996, Пенза


Состояние Защиты DMCA.com

Книжник и недописанная книга 10

Книжник обхватил обеими руками ослабевающее тело и мягко положил его на пол. Он видел лицо своей сестры. Напуганное. По щекам текли слезы, вымывая дорожки в осевшей на коже пыли. Тут же подбежал Фрэнк, но сделать ничего не мог, просто стоял рядом и наблюдал.

— Что бывает, Книжник, когда убивают стража? – с трудом проговорил Смотритель.

— Наверное, они просто умирают.

— Но ты же был однажды убит, разве ты не знаешь, каково это?

— Это другое.

— Другое… — страж закрыл на несколько секунд глаза. Потом открыл и заговорил снова. – Я не справился с тем, о чем ты меня просил. Не смог найти тебя.

— Это было невозможно. Но ты был рядом с ней и защитил, когда это было нужно.

— У тебя красивая сестра. Как жаль, что мы не встретились раньше и при других обстоятельствах.

— Боюсь, это невозможно.

— Как жаль… — Смотритель больше ничего не ответил. Его тело лежало неподвижно на руках Книжника.

— Как думаешь, Смерть уже забрал его? – Клякса подошла тихо. На ее лице была размазана пыль, смоченная слезами.

— Думаю, что это не в его компетенции. Ему достаточно душ и в своем мире.

— Теперь нет. Нам нужно идти, Миш. Смотритель сказал, что скоро возможности перемещаться между мирами не будет.

— У меня уже нет такой возможности. Мой посох сломан. Разве тебе не дана способность перемещения?

— Не получается, как бы ни пробовала.

— Возможно, замок блокирует нас. Так бы вы смогли сделать это еще до встречи с Кощеем. Да и я не смог переместиться сюда. Ты права, пора идти! – Книжник поднялся, не отпуская тело Смотрителя, и повернулся к выходу.

— Ничего не получится, — отозвался появившийся в дверях Добрыня, которому пришлось втискиваться боком. – Мы недавно сюда попали, долго искали, где беда, а как заплутали, хотели было по своим книгам разойтись, а ничего и не получилось.

— «Мы»? – переспросила Клякса.

— Мы-мы! – отозвался снаружи еще один богатырский голос. – Что ж нам, друзей в беде оставлять что ли? Негоже!

— А с этим то что, Книжник? – опомнился Добрыня, смотря на ношу мага. Ответом было молчание и опущенные глаза всех присутствующих.

— Надо его похоронить. Встречу потом праздновать будем.

Богатыри уступили дорогу Книжнику, который вышел из дверей замка и окинул взглядом собравшуюся компанию: Горыныч с двенадцатью понурыми головами, не понимающие Алеша Попович и Илья Муромец.

— Горыныч, отвези нас к лесу, рядом с которым Яга жила. Там и предадим его тело земле. Остальные своим ходом. Вы же сможете пройти через эти земли без потерь?

— Мы то? Да нас – рать! – возмутился Илья Муромец. – А с нами еще Клякса – поможет, если чего чернокнижного на пути встретим.

— Вижу, — протянул Книжник, осматривая богатырей. Но больше ничего не сказал. Он забрался на спину Змея,  они улетели.

— Как думаете, долго нам тут еще развлекаться вот так? – появившийся неожиданно Чеширский Кот напугал Кляксу. – Я уже и проголодался! Рыбки бы сейчас съесть не помешало. Мур!

— Гав! – возмутился Фрэнк, но вовремя сдержался от попытки подпрыгнуть и схватить Кота за хвост. – Вам, котам, до судьбы героев никогда дела нет! Лишь бы только поесть да поспать! – присутствующие лишь улыбнулись.

— Собакам и котам лишь бы между собой поспорить, — разрядила обстановку Клякса. – Сейчас нужно подумать о деле. Кот, ты отправляешься перед нами и смотришь, чтобы ничего нас не поджидало впереди. А ты, Фрэнк, напрягаешь свой нюх, чтобы учуять неприятеля. Только не вздумай нас привести к какому-нибудь бифштексу – сейчас это не актуально! – пес фыркнул, но противиться не стал. Кот просто исчез.

— Ну а нам-то что делать, хозяйка? Куда идти прикажешь? – поинтересовался Добрыня.

— А вы все за мной. Дорога нас ждет не близкая, и поджидать может на ней что угодно.

***

Автор отложил свою авторучку и откинулся на спинку стула. Он обхватил голову руками и попытался вспомнить, что же именно видел во сне. Или это был все-таки не сон?

Уже несколько дней работа над очередным романом не давала никаких успехов, продвижение было очень медленным, сюжет не шел. Был очень сложный главный герой, жизнь которого приходилось пропустить через свою душу, которую нужно было прожить.

Ему казалось, что кто-то ночью пытался подсказать какую-то очень важную деталь. Вспомнить было действительно просто необходимо, но ничего не получалось.

Это был кто-то маленький, но достаточно серьезный. Кто-то, кто его хорошо знал, и кого знал Автор, но почему-то забыл.

Рука сама потянулась к рукописи, чтобы закрыть ее. Нужно было немного отвлечься и на какое-то время забыть про письмо.

***

Лес шумел уже по-настоящему. Вокруг пели запоздавшие птицы, шелестели в кустах лесные обитатели. Жизнь кипела так, как должна кипеть всюду, хотя это и не совсем соответствовало миру книжному.

В этом искусственном мире, рядом с лесной опушкой, вокруг небольшой насыпи, увенчанной большим камнем, стояли герои разных миров. Никто не знал Смотрителя хорошо, но каждый понимал, что он сыграл в их жизнях определенную роль. И ситуация, в которой они оказались, обязывает провести этот ритуал.

— Не во всех мирах он был хорошим героем, — заговорил Книжник, — но в том, в котором нам пришлось пересечься в последние минуты его жизни, он играл важную роль, которая помогает нам бороться со злом. Пусть в нашей памяти он останется положительным…

Кто-то вздохнул. Даже лес немного утих, пронося эти слова сквозь ветви и листья.

© Аким